РЫЗЫКА / RYZYKA


*русская версия
Сначала была короткая встреча с техасским антропологом Крейгом Кэмпбеллом в новосибирском Академгородке. Потом уже большим составом - Крейг, я, этнограф Ирина Октябрьская, ассистент Крейга Василина Орлова - мы решили подготовить статью о сибирском опыте работы на стыке этно и фото. Опубликованный материал "Рызыка: кураторский разговор" - фото-эссе про потомков кержаков в Новосибирской области + предисловие редакторов и интервью с сибирскими авторами - стал перезапуском совместной инициативы журналов Cultural Anthropology и Visual Anthropology Review, цель которой - начать дискуссию о визуальном сторителлинге в антропологии, о сотрудничестве науки и фотожурналистики, о взаимодействии слова и образа. Здесь - русская версия.

Валерий Кламм
Я вошел в кабинет директора культурного центра села Северное, недавно отремонтированного с помощью компании, добывающей в этих краях нефть. Хозяин кабинета, Сергей Осипов, работал за своим ноутбуком. Я представился и стал быстро, привычными словами объяснять, кто я, что и зачем я делаю – про свой фотопроект о российской провинции - "Родинки на карте". Осипов перебил:
- Погоди, не спеши, давай лучше я тебе спою.
- ... А что будем петь?
- Я тебе спою колыбельную, которую сыну своему пел.
Сел, прикрыл глаза – и зазвучал космос.
Этот рассказ про село Бергуль опирается на праздничный русский календарь, но реально имеет другое измерение – он про историю, про верность памяти и месту, про жизнь как песню
Северный район находится в 600 км от Новосибирска, на границе самого большого в мире Васюганского болота. Сегодня здесь добывают нефть.
Эти места осваивались в конце XIX – начале ХХ в. переселенцами из многих, в том числе из западных районов России. Среди них были русские – потомки старообрядцев, которые после раскола православной церкви 1650-1660-х годов уходили к границам государства, спасаясь от преследований. Живя на границе с белорусами более двух веков, старообрядцы многое переняли из их культуры – изменилась кухня, одежда, появились белорусские слова в языке; но осталась старая вера, обычаи и песни. Все это они принесли в Сибирь.
Переселенцы основали несколько сел. Одно из них – Бергуль, жизнелюбивое, музыкальное село, где еще в 1960-е годы возник народный ансамбль, который записал первую в Советском Союзе фольклорную пластинку. Песни в селе уникальные – старые, русские. И люди похожие на песни.

В Бергуле родился Сергей Осипов, научился здесь петь и жить.
Сейчас в Бергуле живет около 500 человек – детей и взрослых. Есть средняя школа, детский сад, клуб, музей. И все же, это не совсем обычное сибирское село. Я приезжал сюда несколько раз, и постепенно стала складываться история про славянский драйв. Про людей, внутренне очень подвижных, легко переходящих от разговора к песне, от слез – к смеху, про особый задор и энергию, которую хранит эта культура.
Появилось старинное слово рызыка – риск, азарт, кураж; так описывали силу жизни. Захотелось рассказать именно об этом.
Предисловие редакторов
Антрополог Ирина Октбрьская и фотограф Валерий Кламм сотрудничают много лет. Они базируются в Новосибирске, и итог их совместной работы, большей частью размещенный в фотоблоге Кламма «Родинки на карте» - растущий документальный архив провинциальной жизни в Сибири. Архив не всеобъемлющий, но кураторски и этнографически сфокусированный на материальном, на повседневной жизни и культурных особенностях.

Наша цель в этой публикации – поделиться с англоговорящей аудиторией этим подходом в визуальной этнографии, синтетическим способом визуальной репрезентации, порожденным партнерством между антропологом и фотографом-документалистом.

С 1980-х Ирина Октябрьская занималась антропологическими исследованиями тюрков и русских в Южной Сибири. Она написала дюжины статей о процессах социальных изменений, о культурных традициях и межэтнических отношениях. В ее партнерство с Валерием Кламмом она привнесла свой опыт полевой этнографической работы, что нашло отражение в особенностях фото-документирования. В следующих ниже описаниях сотрудничества Кламм и Октябрьская раскрывают процесс совместной работы, технические детали и профессиональные задачи. Как редакторы, представляющие эту работу, мы бы отметили, что это объединение усилий с Кламмом и Октябрьской было координацией четверых людей с очень разным академическим бэкграундом и поиском общих основ и языка. В этом фотоэссе мы представляем сцены жизни сибирской глубинки, связанные с праздниками.

Фотографии, несомненно, вызовут вопросы о народных традициях и современных конструктах. Несмотря на то, что село Бергуль, являющееся ядром этого фото-эссе, достаточно уникально, многие сцены будут знакомы тем, кто изучал или посещал сибирские деревни. Антрополог Рэйчел Олсон отмечает, что возрождение русского фольклора «началось в 1960-х и 70-х как реакция противодействия пропагандистскому 'фейклору' сталинской эры (fakelore, фальшивый фольклор). В то время и писатели, и ученые подходили к крестьянской культуре как к важному ресурсу искренности и подлинности». Это история, но очевидно и то, что бергульские сцены не укладываются в бинарную типологию «аутентичность – неаутентичность». По-прежнему многочисленные остатки советских и пост-советских инфраструктур взаимодействуют с возникающими способами бытия, празднования и самовыражения.

Этим фото-эссе зафиксированы несколько ключевых тем, происходящих из трудностей обычной провинциальной жизни и бытования культуры. Одна их этих тем – неопределенность отношений между официальной культурой, с одной стороны, и децентрализованными практиками, с другой. Границы между активностями, организованными при поддержке государства учреждениями и церковью, и действиями родовых групп – визуально более наглядны, нежели через описание. Дом культуры наследником, носителем способа культурного самовыражения, официально санкционированного и поддерживавшегося в советскую эру. История и меняющаяся роль этого учреждения недавно исследовалась (Donahoe and Habeck 2011), хоть и без должного внимания к деятельности и осознанной субъектности в позднюю пост-советскую эпоху.

Как нам напоминает Barbara Kirshenblatt-Gimblett (2004, 58), «люди не только объекты сохранения культур, но еще и субъекты. Они не только носители и передатчики культур, но и деятельные агенты сохранения наследия как такового». В работе Октябрьской и Кламма нет лихорадочной одержимости культурной аутентичностью. Вместо этого мы видим стремление фотографически исследовать многочисленные сложности культурной экспрессии в одной деревне. Настрой на культурные различия и документирование особенностей – суть этого проекта. Читателю не следует путать интеллектуальную работу этого фото-эссе с романтическим языком популярного этно-национализма или фолк-любителя, интересующегося только классификацией этнического исполнения и материальной культуры. Отказ от применения всеобъемлющих схем позволяет жизненности обыденного мира цвести и оживлять собой знакомую антропологическую проблематику – ритуал, игра, родство.

Рызыка, например, это местное понятие, которое применяется и как название фото-эссе, и как пример используемой лексики. Этнограф и фотограф используют термин, чтобы организовать их наблюдения за ключевыми элементами коллективной идентичности этой деревни. Они глубоко заинтересованы в том, чтобы этим фото-эссе выйти за пределы сугубо академической аудитории. В наших обсуждениях с Кламмом и Октябрьской они отчетливо обозначали желание избегать академического жаргона, позиционируя их работу как лежащую на границе фото-документалистики и визуальной антропологии.

В нашем «обрамлении» этого фото-эссе мы позволили себе концептуальный подход, основанный скорее на воздействии, на чем исторических смыслах. Нам интересно поместить читателя в сердцевину тщательно собранной коллекции. Мы хотим провести его по этой сборке, которая визуализирует истории жизней в их переплетении, которая и не ставит многосложность мира, проявляющуюся в фотографии, в зависимость от отдельной герменевтической задачи – и не отказывается от критического описания. Исторические рамки обозначены, но, в конченом итоге, вторичны по отношению к визуально богатому нарративу повседневной жизни, звучащему сквозь социальную оркестровку ежегодных праздников и фестивалей. В дополнение к фокусировке на воздействии, фото-эссе являет собой тип повествования, в котором нет попыток отделить форму от содержания, вне зависимости от того, доступно ли это для восприятия как есть – без других элементов.

Крейг Кэпмбелл , PhD, Associate Professor of Anthropology, Slavic and Eurasian Studies University of Texas at Austin
и
Василина Орлова , кандидат философских наук, МГУ им. М.В. Ломоносова, работает над PhD в University of Texas at Austin
Сибирские авторы - о своем опыте сотрудничества
Методологический сплав в сибирских социальных науках
Ирина Октябрьская
Доктор исторических наук, профессор Новосибирского государственного университета, заведующая отделом этнографии Института археологии и этнографии Сибирского отделения Российской Академии Наук.

Является ли то, что я делаю в рамках сотрудничества с Валерием Кламмом и его фото-блогом «Родинки на карте», визуальной антропологий? Строго говоря нет. В своих полевых практиках я не использую всего комплекса методик визуальной антропологии (в трактовках американской, канадской, германской и других школ визуальной антропологии).

Впервые мне пришлось работать с профессиональными фотографами при подготовке и проведении фото-экспедиции, а затем при организации выставки «Люди на границах» в 2002 году. Маршрут экспедиции проходил по пограничным районам Южной Сибири, где я работала еще со студенчества.

Язык ученого – это слова, понятия, логика. Язык фотографа – композиция, свет, ракурс, образ и проч. Работая с Валерием Кламмом, я осваиваю этот «иностранный язык», но родными для меня остаются тексты, изложенные словами. Умение сочетать образ и слово – это главный итог работы с фотографом.
Изначально я как этнограф ориентирована на информацию. В ходе съемки у меня всегда есть опасения, что информация уйдет, и останется картинка, в которой ее не будет в нужном качестве и объеме. Как многие полевики, я трепетно отношусь к технологиям и деталям – к этнографизмам, которых пытается избегать фотограф.

Но парадокс заключается в том, что, уходя от буквального прочтения этнографии, фотограф приближает к себе человека. По моему опыту - фотография и этнография в результате партнерства становятся более «восчеловеченными».

Когда удается достичь баланса информации и образа, уйти от этнографизма, но сохранить подробности бытия, герои съемок лишаются архетипичности, на которой обычно так настаивает документальная фотография. Универсально-общечеловеческое, сущностное, но, в общем-то, безликое - принимает абсолютно конкретное выражение – и на первый план выходят реальные люди.

В этом смысле моя работа с профессиональным фотографом является визуальной антропологией в самом гуманистическом смысле этого слова.

Моя задача в ходе фото-исследований - так организовать работу, чтобы фотограф растворился в среде, став практически незаметным; максимально приблизить его объектив к герою, добиться созвучия и, в конечном итоге, воспроизвести эффект photo verite. Но для этого нужно думать и говорить на языке слов, понятном людям, с которыми работаешь. Однако, этого недостаточно.

Есть закон визуальной антропологии, который я лично открыла, работая с фотографами. Я точно знаю, что профессиональный, талантливый фотограф, такой, например, как Валерий Кламм, способен притягивать, намагничивать на себя сюжеты. Я видела это много раз… Вероятно, речь идет об особого рода эмпатии, которую усиливает фотообъектив. Это является основой и профессионаьного и человеческого диалога.

Реально результатом совместно работы, в том числе в рамках фото-блога «Родинки на карте», являются несколько десятков сюжетов с фотографиями и текстами в антропологическом тренде - неакадемическое человековедение, где фотографии и слова не иллюстрируют, а дополняют друг-друга. По стилю - это, чаще всего, эссе – «фотолитература» в определении Валерия Кламма, в моем представлении – прикладная визуальная антропология.

В совместном портфеле больше десятков мультимедиа (фото-видеофильмов), посвященных людям Сибири, как хранителям этнических традиций, памяти и культуры и как творцам бытия. Последний 15 фильм был сделан в декабре 2015 г. Он называется «ВОЙЛОК-РОЖДЕНИЕ» и рассказывает об алтайской художнице – мастеру по войлоку. В нем с одной стороны воспроизводятся аутентичные и современные технологии производства художественного войлока; а с другой, речь идет о сотворении – человека и мастера.

Важно также, что визуальный формат, делает работу антрополога очень востребованной. Возникает интерактив, который редко случается в жизни ученого. Фильмы, помещенные на фото-блоге «Родинки на карте»/ Rodinkinakarte.ru смотрят их герои. Точно известно, что эти фильмы очень нравятся тем, о ком они рассказывают – это и есть главный итог сотрудничества этнографа и фотографа.

Этнофотограф и фотоэтнограф
Валерий Кламм
Фотограф, продюсер, блогер. В 2000-х был организатором международных экспедиций по великим рекам Северной Азии

В ходе разработки фото-блога «Родинки на карте» на стыке науки и фоторемесла создан уникальный кейс, эффективность которого очевидна. Разные фотографы работают с этникой, но в случае нашего партнерства с ИАЭТ и Ириной Октябрьской нам удалось выйти в какое-то иное качество.

Еще до того, как я начал профессионально нажимать на кнопку фотоаппарата, я в качестве благотворительного чиновника был руководителем больших международных фото-экспедиций по Сибири: «Люди на границах» (2002), «Енисей: река истории – истории реки» (2003), «М 52. Чуйский тракт» (2005). Изначально эти проекты опирались на крепкие академические ноги – этнограф Ирина Октябрьская консультировала подготовку маршрутов и была с нами «на марше». Серьезная предварительная исследовательская работа, полевой опыт антропологии придавали нашим фото-результатам новую глубину. Уже тогда стало формироваться понимание, что речь идет о человековедении, окрашенном в этническое.

Антропология в фотопроектах отсылала куда-то во времени - быть может, в другие эпохи, в вечность. И вместо поверхностного репортажа, который бы мог стать итогом путешествия, возникало нечто более основательное. Фото-экспедиции стали для меня разносторонней школой. Этнографы и антропологи – это, прежде всего, умелые полевики; в них это формируется еще на университетской фазе становления. С одной стороны – у них реальные методики исследований, с другой – опыт человеческого существования в формате погружения в иную среду, опыт вглядывания в то, как сегодня живут народы, за спиной которых - тысячелетия. Взгляд в глубину с максимальным приближением объединяет антрополога и фотографа.

Любому фотографу этника приятна, она дает выпуклую фактуру, которую в бледной обыденности городов найти сложно. А тут - яркие костюмы, ритуалы, другая жизнь, другой космос. Но, поскольку фотографы не владеют всей широтой информации, они идут вслед за известными темами – шаманы, кочевники-оленеводы Севера… А этнограф-партнер может предложить нехоженые тропинки, не затоптанные фотографами.

Я разбалован таким сотрудничеством. Ведь фотограф – это все же одиночное существование; происходит стягивание в пределы одной личности разных навыков: исследовательской работы на этапе подготовки, технической реализации съемки, выстраивания сложных коммуникаций с героями… Этнографы и антропологи берут существенную часть подготовительной работы на себя. Да, они изначально закладывают в основу будущего результата свое знание и видение, но мне это никак не мешает. Ориентируясь на выставленные реперы, я выстраиваю собственный маршрут. Но уже изначально возникает чувство более или менее осознанного направления.

Обычно, документальные и журналистские проекты фотографов – это самостоятельная работа с источниками – печатными, интернет; могут быть встречи с возможными героями, консультации со специалистами, учеными… но почти наверняка собственно съемка – это соло фотографа. Общая практика: фотограф приезжает на место и действует исходя из своего понимания происходящего, имеющихся у него ремесленных способностей и чувства прекрасного.

В нашем случае взаимодействие с антропологом происходит на всех этапах цикла: проектирование сюжета, подготовка экспедиции, полевая съемка, редактирование и постпродакшн. Всё – от исследования до результата – замкнуто на обоих участников дуэта.

Ученый предлагает тему, которая, как правило, продолжает уже намеченные векторы: например, казахи Алтая, немцы Сибири, традиционные ремесла алтайцев, поминальные ритуалы русских старообрядцев. Мы едем, имея предварительные договоренности и примерное понимание того, что встретим, и как будем с этим работать. Есть маршрут, ключевые события в календаре съемок. Но многое решается на месте, в ходе импровизации. Это такие сады разбегающихся тропок - разматывающиеся клубочки сюжетов, историй; стоит поработать с одним героем – возникают следующие.

Вкусные детали бытия открываются в фотографическом общении с героями в результате прохождения правильно выстроенного этнографом маршрута. Возникает синергия опытов – например, в общении с героями съемок, в способности плавно войти в ситуацию и стать в ней своим, а то и родным.

Чаще всего на съемках мы находимся рядом. И «натренированный на картинку» этнограф иногда подсказывает ракурсы увлекшемуся и потерявшему широту видения фотографу. Этнограф - ассистент фотографа, его подсказчик, его дополнительные глаза и уши. Такой тандем позволяет шире видеть и точнее отработать сюжет, который может уже больше никогда не повториться. Здесь цена вопроса велика. Традиции уходят, ухватить их бывает очень важно. Надо на пределе использовать шанс, который дает реальность.

Фотографии противопоказаны шаблоны. Наука же ориентируется на набор знаний и методов - что и как надо делать. Это может помешать реагированию на непредвиденное, мешает фотографической импровизации. И это вуалирует главное – человеческое, собственно антропологическое начало.

В работе с ученым задача фотографа - в рамках намеченного направления предложить неожиданные заходы на тему, которые удивят партнера, быть может, опрокинут его изначальные представления, но в конечном итоге раскроют глубинный человеческий смыл происходящего.

Сложность любой творческой работы состоит в профессиональном клишировании, в стереотипах профессионального сознания, в излишней определенности на входе. Но в моем случает серьезных конфликтов не возникает, потому что, много лет общаясь с профессиональным этнографом, начинаешь понимать внутреннюю логику культуры, на которую он ориентирован. С другой стороны, фотографически образованный этнограф, антрополог понимает язык образов, принимает необходимость импровизаций, ухода в сторону более эмоционального повествования, за которым – человеческая подлинность.

Наше взаимодействие с Ириной Октябрьской происходит на всех этапах фото-практики: планирование и подготовка маршрута, работа в поле, отбор фотографий, выстраивании историй для постов в блоге или мультимедиа – это прорастание этнографа в фотографе и наоборот. Да, это требует взаимодополнения и компромиссов, и они получаются. Этнограф может в таком спарринге с фотографом, в этом рассказывании историй дуэтом, научиться тому, как очень сложное и многословное изложение заменить одной картинкой. Фотограф может научить лаконизму. Когда – если повезло – в одну фотографию стянуто всё. Знание, детали культуры и быта, человеческий и эмоциональный месседж. Фотограф содержанием своей работы научает этнографа и мыслить иначе и говорить о важном. Научное высказывание при этом не снижает своего качества, оно просто очеловечивается.

Иногда получаемый визуальный ряд не имеет текстового сопровождения - а иногда текст антрополога становится продолжением фотографии. При этом, я как автор и редактор фото-блога каждый раз настаиваю на его неакадемичности.

От репортажа совместные публикации отличаются, быть может, глубиной и несиюминутностью, дополнительными измерениями, одно из которых - время. Антропология работает с вечностью, это не только про сегодня, не только про актуальное. Это движение вглубь человеческой жизни.

Но при этом, возникающая «фотолитература» - это все равно документ. Хотя часто формат партнерской работы неизбежно (в силу двойственной природы фотографии) сдвигается в сферу искусства – основа нашей работы документальна.

Итог получается синтетическим: рамочный текст этнографа и фотографии, которые не есть иллюстрация к тексту; кроме этого, кэпшины фотографа – иногда с репликами героев, а также мультимедийные подкасты – аудио и видео. Особая форма – сделанные совместно мультимедиа, выстроенные в технике photo verite / «прямого кино» / «киноправды». В них нет авторских текстов; только аутентичный звук, фотографии, видео.

... Я не знаю, каким термином можно обозначить возникающий этно-фото-партнерства формат – визуальная эссеистика, научная лирика, фото-литература, этно-фото-притчи? В версии этнографа: документ-абсолют.
Многослойная капуста, которая растет в огороде нашего партнерства.
Английская версия публикации - см в Cultural Anthropology >>
А вот музыкальный бонус русской версии, от Харитоновны - духовное пение кержаков Северного района Новосибирской области
Кержацкий духовный стих "Голуби"
Говорит-поёт Валентина Харитоновна Рябчикова
References

Donahoe, Brian, and Joachim Otto Habeck, eds. 2011. Reconstructing the House of Culture: Community, Self, and the Makings of Culture in Russia and Beyond. New York: Berghahn.

Kirshenblatt-Gimblett, Barbara. 2004. "Intangible Heritage as Metacultural Production." Museum International 56, nos. 1–2: 52–65.

Olson, Laura J. 2004. Performing Russia: Folk Revival and Russian Identity. New York: Routledge.

Made on
Tilda